Юрий Аммосов, Солярный Миф (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} ammosov) wrote,@ 2004-09-30 14:54:00 |
|
Неизвестный национализм-2
Вторая и завершающая часть очерка "Неизвестный национализм". Тоже большая.
Первая часть - http://www.livejournal.com/users/ammoso
Лист четвертый
Империя versus национальное государство
И наконец, правильное употребление термина "национализм" требует объяснения еще двух понятий, которые с ним тесно связаны. Это "империя" и "национальное государство" (Nation State / NationStaat).
Термин "империя" употребляется сейчас в политических дискуссиях к месту и не к месту в самых разных значениях – начиная от "крупное влиятельное государство" и до "тирания". Между тем, традиционно в политической мысли под империей как обобщенным понятием понимается полиэтническое государство, объединяющее под единой верховной властью большое количество стран, народов и (или) наций. Империя может быть унитарной державой или федерацией, но составляющие ее страны и народы не обладают правом политического самоопределения и всецело находятся в воле властвующего центра, который обладает "империем" (лат. "imperium"), т.е. всей полнотой верховной власти. Как ни дико звучит это для современного уха, империя может и не иметь императора. Империи могут быть монархического, республиканского или любого другого устройства – их имперской сути это не меняет. Поэтому не все, что называется "империей", является ею. Например, Германия XIX в. и США – национальные государства, а СССР – империя.
В империи нет права наций на самоопределение (так как не поощряется образование никаких групп вообще), но и нет дискриминации по национальному (или любому иному) признаку. Империя является интегральным образованием, и по-своему она устроена очень справедливо. Часто употребляемое выражение "национальная империя" – оксюморон. Если в империи существует деление жителей на юберменшей ("титульную нацию") и унтерменшей ("инородцев"), это не империя, а тирания, которую рано или поздно взорвут изнутри внутренние конфликты непривилегированных с привилегированными. В частности, именно из-за этого в XX веке пала колониальная система. Принцип устройства "правильной" империи – меритократия, когда любой гражданин, используя имперские законы и обычаи, может подняться на самый верх политической власти.
Классическим примером империи является Древний Рим. Римская государственность пробуксовывала, когда процесс интеграции новых народов в имперскую систему замедлялся, и процветала, когда двери для новых граждан распахивались настежь. Круг правителей Римской республики расширялся несколько раз за счет принятия в гражданство и аристократию новых групп населения. С созданием принципата римлян стали вытеснять из власти провинциалы. Лучшим римским императором единогласно считали испанца Траяна. Затем среди императоров были галлы, германцы, арабы и иллирийцы. На престоле наследницы Рима Византии царствовали фракиец Юстиниан, армянин Лев Исавр и македонянин Василий II. Османская империя, где реальная власть принадлежала не наследственному султану, а великому визирю, допускала к этой должности славян, греков и других нетурецких подданых Порты (принимавших ислам и турецкое имя) едва ли не чаще, чем турок. А в ренессансной Европе в это же время виднейшие умы всерьез обсуждали, являются ли негры и индейцы людьми или нет.
Империи противостоит "национальное государство" (так можно перевести словосочетание Nation State / NationStaat). Этот термин обозначает нацию с собственной государственностью и в ее границах с оттенком указания на то, что это естественное "состояние" (второе значение слова state/staat) нации. Иными словами, уже сам термин предполагает, что нации свойственно быть независимой. Политическое самоопределение для нации является не самоцелью, а средством для того, чтобы самостоятельно избирать формы своей общественной жизни. И здесь первичным является стремление жить в соответствии со своими принципами и обычаями без вмешательства извне, сохраняя свою культуру.
Случаи мирного сосуществования нескольких наций в рамках одного государства не редки – например, Шотландия. Однако и она демонстрирует нам, что межнациональные коммуналки непрочны: начиная с 1990-х гг. здесь идет процесс мирной "бархатной деволюции" – роста местной автономии. Увязать один национальный образ жизни с другим без ущерба, по-видимому, почти невозможно, и нации рано или поздно расходятся по отдельным квартирам.
Концепция национального государства была окончательно признана международным правом в результате I мировой войны. Нарезка послевоенных границ Версальской системы была основана на идее права всех наций на самостоятельное государственное существование. Название первой межгосударственной организации "Лига Наций" отразило официальное признание национального госустройства как нормативного. В ряде случаев, особенно в европейских колониях, административные границы и системы местной администрации фактически провоцировали рождение национальной государственности.
Империю не следует отождествлять с династическим государством (монархией) – в принципе, империи ничто не препятствует быть и демократической республикой. Суть империи – в противостоянии стремлению людей объединяться по национальному признаку. Эта враждебная национализму позиция зачастую объективно способствует самоидентификации национализма и переходу от культурного национализма к политическому. Ведь в авангарде мирового процесса национального строительства шли, как правило, непривилегированные народы империй.
Конфликт националистов, не принадлежащих к большинству населения империи, и имперского правительства еще более обостряется, если империя решает, что ее единственный стратегический выход – в самопреобразовании в национальное государство. От этого решения выигрывает лишь одна нация – та, чье имя номинально значится в названии империи. Прочие обычно оказываются перед перспективой ассимиляции или противостояния этой политике. Тогда в рамках империи начинается конкуренция национализмов большинства (возглавляемого имперским правительством) и меньшинства (с популярными и часто неформальными лидерами во главе). Империя стремится ассимилировать и окультурить национальные меньшинства (такие политики практиковались в Британии, России, Германии, Турции), а те, в свою очередь, отвечают на культурные репрессии усиленными попытками сохранения и консервации национальной культуры. Именно так произошло, например, с Польшей, где рост польского национализма был во многом реакцией на онемечивание и русификацию, последовавших после разделов Польши Австрией, Пруссией и Россией.
Как правило, в результате вышедшие из повиновения нации-меньшинства обретают собственные национальные государства, а реформированная в национальное государство бывшая империя выживает в усеченных границах. Впрочем, отказ от национального преобразования обычно еще хуже: империя рискует исчезнуть вовсе без следа, а ее "титульная нация" - войти в состав другой нации или разделиться на несколько наций. Если имперские власти были озабочены политической и военно-полицейской, а не культурной деятельностью, титульная нация может резко отстать в своем национальном развитии от продвинувшихся благодаря репрессиям соседей. Например, Османская империя стала современной Турцией лишь благодаря оппозиционерам под руководством Мустафы Кемаля Ататюрка, сохранившего турецкое ядро государства ценой крайне радикальных реформ.
В целом, будущее имперской государственности туманно: привлекательность национализма слишком велика, а его роль в формировании современной системы социальных связей трудно заменима. Отказ от своей самости, "чтобы в мире без Россий и без Латвий жить единым человечьим общежитьем" – слишком большая жертва и неудобство для любого народа. Не случайно имперские проекты так близки левой идеологии: и те и другие отличают глобальный замах и склонность к обману и насилию ради достижения этой сверхцели. В своем стремлении к тотальной унификации всего и вся в единую имперскую архитектонику они не терпят ничего национального, самобытного и отклоняющегося от генеральной линии. Примеры коммунизма и нацизма служат прекрасным подтверждением, что симбиоз левого, имперского и антинационального начал (под маской классового ли, расового ли принципа) естественен и прочен. Будущее здесь вряд ли будет исключением.
Очень интересно наблюдать за развитием европейского эксперимента: над пан-европейской социалистической риторикой незримо витает призрак второго издания империи Карла Великого. Бурный рост популярности националистических партий во всей Европе говорит о том, что обмануть ход истории может оказаться не так-то просто. Едва ли не сильнее всего национальные чувства вскипают во время чемпионатов по футболу. Смогут ли европейские социалисты и бюрократы убедить французов, шведов, финнов и итальянцев забыть свои корни и стать "европейцами, родства не помнящими", соблазнив их новой империей – Евросоюзом? Время покажет. Впрочем, полное отсутствие произведений литературы, искусства и кинематографа, воспевающих прелести "бытия европейцем" и описывающих артефакты "общеевропейской" культуры, не может не наводить на мысли, что строители Европейской империи еще встретят неожиданное сопротивление в лице своих собственных граждан.
Лист пятый
Лицо национализма
Итак, вот краткое описание национализма как идейного феномена. А присутствует ли если не ясное осознание, то хотя бы ощущение всех этих категорий в нашем современном общественном сознании?
Это достаточно ярко видно на примере современной отечественной литературы. Литература – не только дно из средств создания национализма, но и зеркало общественной мысли. Художественные образы, рифмы и коллизии героев подчас дают для понимания содержания национализма намного больше, чем философские трактаты.
Судьба националистического культурного проекта 19 – начала 20 в. (представленного такими ярчайшими звездами нашей словесности, как Карамзин, Пушкин, А.К.Толстой, Афанасьев, Есенин и целым рядом других не менее славных имен) – пожалуй, не тот разговор, который стоит начинать в этом письме. А вот где мы стоим сейчас?
Сюжеты, в которых можно заподозрить национальный подтекст, в нашей литературе послеперестроечных лет стали появляться в основном в фантастике и детективной литературе. Эти жанры довольно точно отражают господствующие в общественном мироощущении веяния, хотя и по-разному: детектив работает с коллизиями массовых общественных типажей, своего рода с текущим срезом общества, фантастика же строит модели, в которых так или иначе отражены общественные идеалы и цели.
И здесь нас ждет разочарование. Фантастика 1990-х гг. впервые обратилась к сюжетам, которые б могли быть очень выигрышными для националистической проблематики, с романом Марии Семеновой "Волкодав" (бывшего "нашим ответом Конану"), но по сути, в фэнтэзи Семеновой игра строилась в основном с образом "рубаки-парня" и гендерными идеями и стереотипами. В области строительства социальных утопий отличился Ю.Никитин и его школа (снова, "наш ответ Хайнлайну"), но из Хайнлайна, поэта социальной ответственности, свободы и независимости, в переделке Никитина и его учеников получился знакомый ультраимперско-сапожный идеал, где "национальное" (в основном, в неоязыческом варианте, хотя в "Ярости" Никитин поставил "исламский" эксперимент) было факультативным к "военно-патриотическому". Гражданского героя можно обнаружить в книгах Лукьяненко (снова "наш ответ", на сей раз Гибсону), но искать связи с национальными чувствами и здесь бесполезно. У "Лабиринтов" почти нет гражданско-социального измерения. Изящные построения Громова и Ладыженского (марка "Г.Л.Олди") также не вторгаются ни в социальное прошлое, ни в социальное будущее.
Интересен ставший популярным проект "Ордусь": при всей его комиксообразности и марионеточности главных героев, а также постмодернистской самоиронии (за которой подчас и не разберешь, где авторы стебутся, а где говорят искренне) это попытка именно социальной реконструкции, весьма оригинальная версия материализованной спекуляции на тему "евразизма". Центром является именно попытка приложить на Россию принципы традиционного китайского общства (довольно элементарные принципы, кстати) и посмотреть на забавные кунштюки получившегося гибрида. Впрочем, вместо националистического уважения к своей и любой иной национальной культуре мы находим в "Ордуси" прямо противоположное: это основательное рагу из всех культур, безнациональное и светское до безобразия.
Основным вектором существования общества Ордуси является не самоуглубление и совершенствование своего дома-страны (неотъемлемая от национализма), а экспансия, преподносимая как само собой разумеющаяся. Многочисленным религиям в "Ордуси" отводится исключительно циническая декоративная роль: чего стоит хотя б оппортунистская стратегия героев в одном эпизоде, когда грязная работа передается христианину на том основании, что-де буддист попортит карму, а христианин с Христом договорится полюбовно – никакой мистики, никакой веры, просто неприкрытая и откровенная магия.
Таковы же и герои "Ордуси" – они скользят по поверхности мира, не прикипая сердцем ни к чему. Ордусская всеобщая уравновешенность не оставляет места для горячего, чувствующего и переживающего сердца, которое трепещет при виде своего флага, которое заставляет до хрипоты срывать глотку на футбольном матче, которое в дни стихийных бедствий и войн безоглядно бросает на помощь другу, соотечественнику, брату.
Узнаешь? Это все то же знакомое культурное левое нивелляторство, так свойственное в равной мере описанным тобой, Дима, и русским "либералам", и русским "фундаменталистам". Вольтерьянство обыкновенное. Нации, религии – это все превосходно, их культурно-воспитательное значение мы несомненно признаем... только, пожалуйста, не надо во все это верить – мы же с вами умные люди, мы понимаем, что все это было выдумано только ради денег – пусть быдло-простаки верят – и не вздумайте собираться по этим группам, раздавим в мокрое место. Что нам с тобой толку, "анархисты" наши левые (излюбленное мировоззрение наших интеллигентов) или "государственники" (символ веры нашей бюрократии)? Левая идеология остается левой, будь она исходно от Бакунина или от Маркса. Интернационалистический фаланстер и сверху и снизу во имя единственно истинной умозрительной конструкции. Собственно, в жизни в интересующих нас вопросах они превосходнейшим образом смыкаются: счастливый брак леволиберальной интеллигенции и левоконсервативной бюрократии нам регулярно демонстрирует наш обожаемый президент.
В остальном, Ордусская утопия малоинтересна. Языковые новинки "Ордуси" поверхностны и непоследовательны: лигвист наверняка посмеется, заметив, что авторский пуризм вычистил французский "аэропорт" и итальянский "концерт", но проворонил английский "вокзал" (заимствование это, кстати, наподобие "ксерокс" в значении "копир": исходно Vauxhall – это "увеселительный павильон" в г. Павловске, аналогичный одноименному лондонскому концертному залу близ городского парка). Экономика Ордуси противоречит не только проверенным жизнью экономическим законам, но подчас и здравому смыслу (не удивлюсь, если обнаружу в "Ордуси", скажем, неограниченную кредитную экспансию без контроля за потреблением или еще что-нибудь принципиально несовместимое). Собственно, авторы сколь-либо детально продумали только вещи, касающиеся производства спиртных напитков. Родное, очень родное.
Элемент альтернативной истории также несет служебную роль, да и сделан он, с точки зрения историка, еще топорнее экономики. Чего стоит один коллективный памятник Мамаю и Дмитрию Донскому! Тохтамыш - еще куда ни шло, но Мамай? Исторический князь Дмитрий рядом с Мамаем и в нужнике б не присел: Мамай был не законным правителем, а узурпатором, Чингисхану родственником не доводился, и с точки зрения русских князей он был – никто, и звать его никак. Тиран и самозванец (как и последовавший вскоре за ним Едигей).
Докапываться до качества в массовой литературе – занятие смехотворное, безусловно, но здесь мелькает одно неожиданно интересное измерение, ради которого я, собственно, и пересказываю тебе так подробно ордусины детали. Смехотворный образ Мамая и Дмитрия на одном коне неожиданно наводит на мысль Э.Ренана: "нации должны о многом забыть". Должны. Literati, творившие национальные мифологии стран Европы, как мы помним, тоже весьма привольно обходились с фактами ради того, чтоб нарисовать народам, из которых они творили нацию, совместное прошлое. Если поставить перед собой задачу сплавить современных русских и современных татар в одну нацию, именно такие элементы и составят историю этой новой нации. Впрочем, как я уже молвил, во всех прочих отношениях "Ордусь" настолько антинациональна, что вряд ли это признак подспудного ощущения ее авторами национальных интенций. Скорее, случайное совпадение.
В общем, разглядеть "человека национального" в нашей фантастике тяжко. Как и оригинальность, "самость" взгляда на мир, без которой национальная литература немыслима. Нацию можно строить из чужих матералов, но чертеж должен быть уникален. Проще уж найти все это в "Масяне".
Тем не менее, пожалуй, я знаю одного автора, которого можно твердо назвать националистическим. Он, однако, не принадлежит к миру сцифи-фэнтэзи: более того, он, к вящему огорчению наших гостеприимных хозяев, еще и Питер откровенно недолюбливает. Это не кто иной, как наш добрый знакомый Б.Акунин. Фандоринский цикл пронизан националистическими мотивами и чувствами. Обрати внимание, как у Акунина рисуется Москва: она симпатична, и даже, разрази нас гром, мила и в самых неприглядных сторонах своей жизни. Даже полицейский-взяточник или хитровский бандит и то злодействует как-то симпатично и по домашнему. Источник самых невероятных гадостей для Фандорина – Питер. Питерские деятели чинят совершенно леденящие душу мерзости. Убийство генерала Скобелева организовано великим князем-регентом и собственным зятем генерала. Военно-медицинская академия – приют студентов-садистов во главе с маньяком, серийным убийцей. Один глава политического сыска Империи работает на тайную мировую организацию леди Эстер, другой тщательно отправляет на тот свет руками террориста всех своих коллег-конкурентов. И даже в ситуации, когда семья Романовых оказывается в роли пострадавших, они представлены как скопище всех мыслимых пороков и разврата, циничными снобами и негодяями, и вместе с тем – они почти неживые персонажи с картонными чувствами и эмоциями. Здесь, пожалуй, Акунин даже перехлестывает через край, превращая своих героев в какие-то карикатуры.
Итак, главное противостояние серии – не Фандорин-преступность, а Москва, олицетворяемая Фандориным и другими персонажами – Питер, безликий, холодный и бесчеловечный, как пушкинский Медный Всадник. Питер – это символ Империи. А Москва? Здесь я вместо ответа поставлю многоточие, но не кидайся на самый очевидный ответ...
Обрати еще внимание, что Фандорин резко выбивается из тенденции отечественных героев детективных романов. Угадаешь, чем? Он штатский. Откровенно штатский. Служит по гражданскому ведомству, терпеть не может мундир, чины и подхалимство, и бросает службу, как только его сюзерен уходит в отставку (и не только из-за самурайского "гири", но и по зову сердца). И это гораздо ближе евроамериканскому детективу, чем отечественному: в последнем герой почти всегда – употребим бюкрократический эфвемизм – "сотрудник силовых органов".
Вспомни лист второй, где я писал, что национализм ведет к уравнению всех граждан и ликвидации "служилых сословий". Герой нового времени – не верный винтик госмашины, а плоть от плоти общества и кровь от его крови. Его верность национальному делу предписана ему не присягой или инструкцией, а ежеминутным свободным выбором сердца. Это – свободный гражданин среди свободных граждан.
Национализм носит не фуражку с высокой изогнутой тульей. На национализме – шляпа Индианы Джонса и кепка Шерлока Холмса. На нем гражданский пиджак, а не мундир.
Таких лиц в нашей литературе – очень мало.
Итак, поиск в литературе портрета "неизвестного национализма" пока безуспешен – большинство авторов не видят его лица даже в упор, а те, кто достаточно чувствительны к интенциям времени, хоть что-то и видят, да не особенно хотят нам расказывать, говоря более намеками да полузагадками. В этих обстоятельствах просить у скромного историка подробно описать, какое место занимает национализм в нашей жизни "здесь и сейчас" – не очень-то, пожалуй, и правильно. Если поэты и художники – те, кто самим Богом приставлены блюсти дела своих наций и быть первопроходцами их путей – вместо Хольгера Датчанина пишут нам парадные "патреты" и учиняют постмодэрнисткие пэрформаньсы, а вместо эпосов, саг и баллад нации – холуйские оды текущим властям предержащим вперемешку с плоскими скоморошинами, или вовсе предаются глубокомысленному ковырянью кто в чужих позавчераших идеях и образах, а кто так и в собственных физических, словесных и духовных экскрементах – чего ж ждать от хрониста? Что вижу, то и пою, а вижу, право, немного. Если literati не чувствуют нацию – за них ее не почувствует никто. Ее просто не будет.
Лист последний
Национализм на ладони
Итак, Дима, попробую подвести итог этому трактату. Описанная мною концепция национализма использует базовое понятие нации и связанные с нею дихотомии понятий: династизм-демократия, национализм-шовинизм и империя-национальное государство. Они задают своего рода начало координат и три оси, позволяющие описать очень многие явления истории и современной жизни. При строительстве дома сперва размечают углы и стены с помощью колышков и натянутых между ними веревочек, и лишь потом кладут кирпичи. Описанные в этой статье понятия являются для теории наций и национального строительства такими же колышками, между которыми, как струны, натягиваются воображаемые измерительные линии оценок национального процесса.
Разумеется, обществоведческие вопросы никогда не задают просто так. История, социология, политология – те оракулы, от которых мы пытаемся получить ответы на вопросы, что нас ждет и как нам жить дальше. Главнейший соблазн, который возникает при знакомстве с моделью национализма – это стремление тут же приложить эту координатную сетку к нашему общественному бытию и смерить ей то, что мы видим вокруг себя. Но вряд ли ответы на вопросы: что национализм объясняет в современном мире? как национализм может быть связан с текущим состоянием России и ее планами на будущее? – настолько просты, чтоб поспешность в их формулировании была оправдана и полезна. Причина этого даже не столько в том, что в теории и истории национализма еще много спорных моментов и белых пятен. Представление о национализме радикально меняет картину мира, смещая привычные реперы. Грани этого куба становятся ребрами, а ребра – гранями, ранее незначительное встает на первое место, а первостепенное играет вспомогательные роли.
Примером здесь может служить любая из опорных концепций. В хорошо знакомом нам современном споре "демократов" с "государственниками" демократия имеет с разных сторон противоположную оценку в категориях "хорошо-плохо", но в представлениях и той, и другой стороны она самоценна и самостоятельна. Национализм же превращает эту вершину куба в одну из граней при новой вершине – национальном государстве. Для националиста демократия не хороша и не плоха – она вообще не может быть оценена с этической стороны, поскольку является инструментом, а не целью (в данном случае, инструментом реализации национальной государственности). И такие резкие повороты и переоценки ценностей в национализме происходят на каждом шагу. Их не так просто описать, и подчас еще сложнее осознать.
Так что, Дима, не задавай мне вопроса – а не империя ли Россия? а не династическая ли у нас власть? а нация ли русские? – отвечать не буду. Во всяком случае, сейчас не буду. Это тоже повод для отдельного письма.
Но чтобы не оставлять "проклятые вопросы" хотя бы без намека на ответы, из нашего краткого обзора теории национализма следует, пожалуй, сделать в заключение два вывода, которые наиболее важны для тех, кто ждет от оракула науки практических советов. Во-первых, национализм и модернизация всегда идут вместе. Вне зависимости от того, прав ли Э.Геллнер (считающий индустриальное общество условием возникновения наций и национализма) или Б.Андерсон (считающий национализм условием перехода к индустриальному обществу), ясно одно: без нации нет модернизации.
И во-вторых, национальное строительство начинается не с политики, а с культуры. Если национальный дом не созижден в умах людей, всуе трудятся строящие его законодатели и правители. Его кирпичи – книги, его цемент – предания и песни, его балки – братские чувства. И если кому-то этот ответ покажется чересчур поэтичным для серьезной статьи уважаемого издания, полезно вспомнить, что для создания нации один историк ценнее тысячи политиков, один поэт – десяти тысяч генералов. Это, пожалуй, и есть самый главный секрет такого неизвестного нам до сих пор национализма.
Не хочешь ли выдумать новую нацию, Дима? Я бы мог рассказать тебе для начала одну очень интересную историю...
Вторая и завершающая часть очерка "Неизвестный национализм". Тоже большая.
Первая часть - http://www.livejournal.com/users/ammoso
Лист четвертый
Империя versus национальное государство
Судьбы нас сплотили общие,
Слитным хором петь заставили.
Пели мы – а руки отчие
Били нас и раком ставили.
Были радостные звери мы –
Стали скользкие рептилии.
Я люблю тебя, Империя,
Царство грязи и насилия!
Расфуфыренная, гадкая,
Видишь – как младенец хнычу я,
Глядя на твое закатное,
Обреченное величие...
Чушь! К чертям! Прости мне, Родина,
Всплеск минутного неверия.
Я люблю тебя, Империя,
Я люблю тебя, Империя!
Все получится, уверен я,
Будет полная идиллия.
Я люблю тебя, Империя,
Царство грязи и насилия.
В.Степанцов. "Империя"
И наконец, правильное употребление термина "национализм" требует объяснения еще двух понятий, которые с ним тесно связаны. Это "империя" и "национальное государство" (Nation State / NationStaat).
Термин "империя" употребляется сейчас в политических дискуссиях к месту и не к месту в самых разных значениях – начиная от "крупное влиятельное государство" и до "тирания". Между тем, традиционно в политической мысли под империей как обобщенным понятием понимается полиэтническое государство, объединяющее под единой верховной властью большое количество стран, народов и (или) наций. Империя может быть унитарной державой или федерацией, но составляющие ее страны и народы не обладают правом политического самоопределения и всецело находятся в воле властвующего центра, который обладает "империем" (лат. "imperium"), т.е. всей полнотой верховной власти. Как ни дико звучит это для современного уха, империя может и не иметь императора. Империи могут быть монархического, республиканского или любого другого устройства – их имперской сути это не меняет. Поэтому не все, что называется "империей", является ею. Например, Германия XIX в. и США – национальные государства, а СССР – империя.
В империи нет права наций на самоопределение (так как не поощряется образование никаких групп вообще), но и нет дискриминации по национальному (или любому иному) признаку. Империя является интегральным образованием, и по-своему она устроена очень справедливо. Часто употребляемое выражение "национальная империя" – оксюморон. Если в империи существует деление жителей на юберменшей ("титульную нацию") и унтерменшей ("инородцев"), это не империя, а тирания, которую рано или поздно взорвут изнутри внутренние конфликты непривилегированных с привилегированными. В частности, именно из-за этого в XX веке пала колониальная система. Принцип устройства "правильной" империи – меритократия, когда любой гражданин, используя имперские законы и обычаи, может подняться на самый верх политической власти.
Классическим примером империи является Древний Рим. Римская государственность пробуксовывала, когда процесс интеграции новых народов в имперскую систему замедлялся, и процветала, когда двери для новых граждан распахивались настежь. Круг правителей Римской республики расширялся несколько раз за счет принятия в гражданство и аристократию новых групп населения. С созданием принципата римлян стали вытеснять из власти провинциалы. Лучшим римским императором единогласно считали испанца Траяна. Затем среди императоров были галлы, германцы, арабы и иллирийцы. На престоле наследницы Рима Византии царствовали фракиец Юстиниан, армянин Лев Исавр и македонянин Василий II. Османская империя, где реальная власть принадлежала не наследственному султану, а великому визирю, допускала к этой должности славян, греков и других нетурецких подданых Порты (принимавших ислам и турецкое имя) едва ли не чаще, чем турок. А в ренессансной Европе в это же время виднейшие умы всерьез обсуждали, являются ли негры и индейцы людьми или нет.
Империи противостоит "национальное государство" (так можно перевести словосочетание Nation State / NationStaat). Этот термин обозначает нацию с собственной государственностью и в ее границах с оттенком указания на то, что это естественное "состояние" (второе значение слова state/staat) нации. Иными словами, уже сам термин предполагает, что нации свойственно быть независимой. Политическое самоопределение для нации является не самоцелью, а средством для того, чтобы самостоятельно избирать формы своей общественной жизни. И здесь первичным является стремление жить в соответствии со своими принципами и обычаями без вмешательства извне, сохраняя свою культуру.
Случаи мирного сосуществования нескольких наций в рамках одного государства не редки – например, Шотландия. Однако и она демонстрирует нам, что межнациональные коммуналки непрочны: начиная с 1990-х гг. здесь идет процесс мирной "бархатной деволюции" – роста местной автономии. Увязать один национальный образ жизни с другим без ущерба, по-видимому, почти невозможно, и нации рано или поздно расходятся по отдельным квартирам.
Концепция национального государства была окончательно признана международным правом в результате I мировой войны. Нарезка послевоенных границ Версальской системы была основана на идее права всех наций на самостоятельное государственное существование. Название первой межгосударственной организации "Лига Наций" отразило официальное признание национального госустройства как нормативного. В ряде случаев, особенно в европейских колониях, административные границы и системы местной администрации фактически провоцировали рождение национальной государственности.
Империю не следует отождествлять с династическим государством (монархией) – в принципе, империи ничто не препятствует быть и демократической республикой. Суть империи – в противостоянии стремлению людей объединяться по национальному признаку. Эта враждебная национализму позиция зачастую объективно способствует самоидентификации национализма и переходу от культурного национализма к политическому. Ведь в авангарде мирового процесса национального строительства шли, как правило, непривилегированные народы империй.
Конфликт националистов, не принадлежащих к большинству населения империи, и имперского правительства еще более обостряется, если империя решает, что ее единственный стратегический выход – в самопреобразовании в национальное государство. От этого решения выигрывает лишь одна нация – та, чье имя номинально значится в названии империи. Прочие обычно оказываются перед перспективой ассимиляции или противостояния этой политике. Тогда в рамках империи начинается конкуренция национализмов большинства (возглавляемого имперским правительством) и меньшинства (с популярными и часто неформальными лидерами во главе). Империя стремится ассимилировать и окультурить национальные меньшинства (такие политики практиковались в Британии, России, Германии, Турции), а те, в свою очередь, отвечают на культурные репрессии усиленными попытками сохранения и консервации национальной культуры. Именно так произошло, например, с Польшей, где рост польского национализма был во многом реакцией на онемечивание и русификацию, последовавших после разделов Польши Австрией, Пруссией и Россией.
Как правило, в результате вышедшие из повиновения нации-меньшинства обретают собственные национальные государства, а реформированная в национальное государство бывшая империя выживает в усеченных границах. Впрочем, отказ от национального преобразования обычно еще хуже: империя рискует исчезнуть вовсе без следа, а ее "титульная нация" - войти в состав другой нации или разделиться на несколько наций. Если имперские власти были озабочены политической и военно-полицейской, а не культурной деятельностью, титульная нация может резко отстать в своем национальном развитии от продвинувшихся благодаря репрессиям соседей. Например, Османская империя стала современной Турцией лишь благодаря оппозиционерам под руководством Мустафы Кемаля Ататюрка, сохранившего турецкое ядро государства ценой крайне радикальных реформ.
В целом, будущее имперской государственности туманно: привлекательность национализма слишком велика, а его роль в формировании современной системы социальных связей трудно заменима. Отказ от своей самости, "чтобы в мире без Россий и без Латвий жить единым человечьим общежитьем" – слишком большая жертва и неудобство для любого народа. Не случайно имперские проекты так близки левой идеологии: и те и другие отличают глобальный замах и склонность к обману и насилию ради достижения этой сверхцели. В своем стремлении к тотальной унификации всего и вся в единую имперскую архитектонику они не терпят ничего национального, самобытного и отклоняющегося от генеральной линии. Примеры коммунизма и нацизма служат прекрасным подтверждением, что симбиоз левого, имперского и антинационального начал (под маской классового ли, расового ли принципа) естественен и прочен. Будущее здесь вряд ли будет исключением.
Очень интересно наблюдать за развитием европейского эксперимента: над пан-европейской социалистической риторикой незримо витает призрак второго издания империи Карла Великого. Бурный рост популярности националистических партий во всей Европе говорит о том, что обмануть ход истории может оказаться не так-то просто. Едва ли не сильнее всего национальные чувства вскипают во время чемпионатов по футболу. Смогут ли европейские социалисты и бюрократы убедить французов, шведов, финнов и итальянцев забыть свои корни и стать "европейцами, родства не помнящими", соблазнив их новой империей – Евросоюзом? Время покажет. Впрочем, полное отсутствие произведений литературы, искусства и кинематографа, воспевающих прелести "бытия европейцем" и описывающих артефакты "общеевропейской" культуры, не может не наводить на мысли, что строители Европейской империи еще встретят неожиданное сопротивление в лице своих собственных граждан.
Лист пятый
Лицо национализма
В этом городе должен быть кто-то еще,
В этом городе должен быть кто-то живой.
Я знаю, что когда я увижу его –
Я не узнаю его в лицо,
Но я рад: в этом городе есть еще кто-то живой.
Две тысячи лет – две тысячи лет.
Мы жили так странно две тысячи лет.
Но Вавилон – это состоянье ума:
Не знаю, понял это ты или нет?
Отчего мы жили так странно две тысячи лет?
Б.Гребенщиков
Итак, вот краткое описание национализма как идейного феномена. А присутствует ли если не ясное осознание, то хотя бы ощущение всех этих категорий в нашем современном общественном сознании?
Это достаточно ярко видно на примере современной отечественной литературы. Литература – не только дно из средств создания национализма, но и зеркало общественной мысли. Художественные образы, рифмы и коллизии героев подчас дают для понимания содержания национализма намного больше, чем философские трактаты.
Судьба националистического культурного проекта 19 – начала 20 в. (представленного такими ярчайшими звездами нашей словесности, как Карамзин, Пушкин, А.К.Толстой, Афанасьев, Есенин и целым рядом других не менее славных имен) – пожалуй, не тот разговор, который стоит начинать в этом письме. А вот где мы стоим сейчас?
Сюжеты, в которых можно заподозрить национальный подтекст, в нашей литературе послеперестроечных лет стали появляться в основном в фантастике и детективной литературе. Эти жанры довольно точно отражают господствующие в общественном мироощущении веяния, хотя и по-разному: детектив работает с коллизиями массовых общественных типажей, своего рода с текущим срезом общества, фантастика же строит модели, в которых так или иначе отражены общественные идеалы и цели.
И здесь нас ждет разочарование. Фантастика 1990-х гг. впервые обратилась к сюжетам, которые б могли быть очень выигрышными для националистической проблематики, с романом Марии Семеновой "Волкодав" (бывшего "нашим ответом Конану"), но по сути, в фэнтэзи Семеновой игра строилась в основном с образом "рубаки-парня" и гендерными идеями и стереотипами. В области строительства социальных утопий отличился Ю.Никитин и его школа (снова, "наш ответ Хайнлайну"), но из Хайнлайна, поэта социальной ответственности, свободы и независимости, в переделке Никитина и его учеников получился знакомый ультраимперско-сапожный идеал, где "национальное" (в основном, в неоязыческом варианте, хотя в "Ярости" Никитин поставил "исламский" эксперимент) было факультативным к "военно-патриотическому". Гражданского героя можно обнаружить в книгах Лукьяненко (снова "наш ответ", на сей раз Гибсону), но искать связи с национальными чувствами и здесь бесполезно. У "Лабиринтов" почти нет гражданско-социального измерения. Изящные построения Громова и Ладыженского (марка "Г.Л.Олди") также не вторгаются ни в социальное прошлое, ни в социальное будущее.
Интересен ставший популярным проект "Ордусь": при всей его комиксообразности и марионеточности главных героев, а также постмодернистской самоиронии (за которой подчас и не разберешь, где авторы стебутся, а где говорят искренне) это попытка именно социальной реконструкции, весьма оригинальная версия материализованной спекуляции на тему "евразизма". Центром является именно попытка приложить на Россию принципы традиционного китайского общства (довольно элементарные принципы, кстати) и посмотреть на забавные кунштюки получившегося гибрида. Впрочем, вместо националистического уважения к своей и любой иной национальной культуре мы находим в "Ордуси" прямо противоположное: это основательное рагу из всех культур, безнациональное и светское до безобразия.
Основным вектором существования общества Ордуси является не самоуглубление и совершенствование своего дома-страны (неотъемлемая от национализма), а экспансия, преподносимая как само собой разумеющаяся. Многочисленным религиям в "Ордуси" отводится исключительно циническая декоративная роль: чего стоит хотя б оппортунистская стратегия героев в одном эпизоде, когда грязная работа передается христианину на том основании, что-де буддист попортит карму, а христианин с Христом договорится полюбовно – никакой мистики, никакой веры, просто неприкрытая и откровенная магия.
Таковы же и герои "Ордуси" – они скользят по поверхности мира, не прикипая сердцем ни к чему. Ордусская всеобщая уравновешенность не оставляет места для горячего, чувствующего и переживающего сердца, которое трепещет при виде своего флага, которое заставляет до хрипоты срывать глотку на футбольном матче, которое в дни стихийных бедствий и войн безоглядно бросает на помощь другу, соотечественнику, брату.
Узнаешь? Это все то же знакомое культурное левое нивелляторство, так свойственное в равной мере описанным тобой, Дима, и русским "либералам", и русским "фундаменталистам". Вольтерьянство обыкновенное. Нации, религии – это все превосходно, их культурно-воспитательное значение мы несомненно признаем... только, пожалуйста, не надо во все это верить – мы же с вами умные люди, мы понимаем, что все это было выдумано только ради денег – пусть быдло-простаки верят – и не вздумайте собираться по этим группам, раздавим в мокрое место. Что нам с тобой толку, "анархисты" наши левые (излюбленное мировоззрение наших интеллигентов) или "государственники" (символ веры нашей бюрократии)? Левая идеология остается левой, будь она исходно от Бакунина или от Маркса. Интернационалистический фаланстер и сверху и снизу во имя единственно истинной умозрительной конструкции. Собственно, в жизни в интересующих нас вопросах они превосходнейшим образом смыкаются: счастливый брак леволиберальной интеллигенции и левоконсервативной бюрократии нам регулярно демонстрирует наш обожаемый президент.
В остальном, Ордусская утопия малоинтересна. Языковые новинки "Ордуси" поверхностны и непоследовательны: лигвист наверняка посмеется, заметив, что авторский пуризм вычистил французский "аэропорт" и итальянский "концерт", но проворонил английский "вокзал" (заимствование это, кстати, наподобие "ксерокс" в значении "копир": исходно Vauxhall – это "увеселительный павильон" в г. Павловске, аналогичный одноименному лондонскому концертному залу близ городского парка). Экономика Ордуси противоречит не только проверенным жизнью экономическим законам, но подчас и здравому смыслу (не удивлюсь, если обнаружу в "Ордуси", скажем, неограниченную кредитную экспансию без контроля за потреблением или еще что-нибудь принципиально несовместимое). Собственно, авторы сколь-либо детально продумали только вещи, касающиеся производства спиртных напитков. Родное, очень родное.
Элемент альтернативной истории также несет служебную роль, да и сделан он, с точки зрения историка, еще топорнее экономики. Чего стоит один коллективный памятник Мамаю и Дмитрию Донскому! Тохтамыш - еще куда ни шло, но Мамай? Исторический князь Дмитрий рядом с Мамаем и в нужнике б не присел: Мамай был не законным правителем, а узурпатором, Чингисхану родственником не доводился, и с точки зрения русских князей он был – никто, и звать его никак. Тиран и самозванец (как и последовавший вскоре за ним Едигей).
Докапываться до качества в массовой литературе – занятие смехотворное, безусловно, но здесь мелькает одно неожиданно интересное измерение, ради которого я, собственно, и пересказываю тебе так подробно ордусины детали. Смехотворный образ Мамая и Дмитрия на одном коне неожиданно наводит на мысль Э.Ренана: "нации должны о многом забыть". Должны. Literati, творившие национальные мифологии стран Европы, как мы помним, тоже весьма привольно обходились с фактами ради того, чтоб нарисовать народам, из которых они творили нацию, совместное прошлое. Если поставить перед собой задачу сплавить современных русских и современных татар в одну нацию, именно такие элементы и составят историю этой новой нации. Впрочем, как я уже молвил, во всех прочих отношениях "Ордусь" настолько антинациональна, что вряд ли это признак подспудного ощущения ее авторами национальных интенций. Скорее, случайное совпадение.
В общем, разглядеть "человека национального" в нашей фантастике тяжко. Как и оригинальность, "самость" взгляда на мир, без которой национальная литература немыслима. Нацию можно строить из чужих матералов, но чертеж должен быть уникален. Проще уж найти все это в "Масяне".
Тем не менее, пожалуй, я знаю одного автора, которого можно твердо назвать националистическим. Он, однако, не принадлежит к миру сцифи-фэнтэзи: более того, он, к вящему огорчению наших гостеприимных хозяев, еще и Питер откровенно недолюбливает. Это не кто иной, как наш добрый знакомый Б.Акунин. Фандоринский цикл пронизан националистическими мотивами и чувствами. Обрати внимание, как у Акунина рисуется Москва: она симпатична, и даже, разрази нас гром, мила и в самых неприглядных сторонах своей жизни. Даже полицейский-взяточник или хитровский бандит и то злодействует как-то симпатично и по домашнему. Источник самых невероятных гадостей для Фандорина – Питер. Питерские деятели чинят совершенно леденящие душу мерзости. Убийство генерала Скобелева организовано великим князем-регентом и собственным зятем генерала. Военно-медицинская академия – приют студентов-садистов во главе с маньяком, серийным убийцей. Один глава политического сыска Империи работает на тайную мировую организацию леди Эстер, другой тщательно отправляет на тот свет руками террориста всех своих коллег-конкурентов. И даже в ситуации, когда семья Романовых оказывается в роли пострадавших, они представлены как скопище всех мыслимых пороков и разврата, циничными снобами и негодяями, и вместе с тем – они почти неживые персонажи с картонными чувствами и эмоциями. Здесь, пожалуй, Акунин даже перехлестывает через край, превращая своих героев в какие-то карикатуры.
Итак, главное противостояние серии – не Фандорин-преступность, а Москва, олицетворяемая Фандориным и другими персонажами – Питер, безликий, холодный и бесчеловечный, как пушкинский Медный Всадник. Питер – это символ Империи. А Москва? Здесь я вместо ответа поставлю многоточие, но не кидайся на самый очевидный ответ...
Обрати еще внимание, что Фандорин резко выбивается из тенденции отечественных героев детективных романов. Угадаешь, чем? Он штатский. Откровенно штатский. Служит по гражданскому ведомству, терпеть не может мундир, чины и подхалимство, и бросает службу, как только его сюзерен уходит в отставку (и не только из-за самурайского "гири", но и по зову сердца). И это гораздо ближе евроамериканскому детективу, чем отечественному: в последнем герой почти всегда – употребим бюкрократический эфвемизм – "сотрудник силовых органов".
Вспомни лист второй, где я писал, что национализм ведет к уравнению всех граждан и ликвидации "служилых сословий". Герой нового времени – не верный винтик госмашины, а плоть от плоти общества и кровь от его крови. Его верность национальному делу предписана ему не присягой или инструкцией, а ежеминутным свободным выбором сердца. Это – свободный гражданин среди свободных граждан.
Национализм носит не фуражку с высокой изогнутой тульей. На национализме – шляпа Индианы Джонса и кепка Шерлока Холмса. На нем гражданский пиджак, а не мундир.
Таких лиц в нашей литературе – очень мало.
Итак, поиск в литературе портрета "неизвестного национализма" пока безуспешен – большинство авторов не видят его лица даже в упор, а те, кто достаточно чувствительны к интенциям времени, хоть что-то и видят, да не особенно хотят нам расказывать, говоря более намеками да полузагадками. В этих обстоятельствах просить у скромного историка подробно описать, какое место занимает национализм в нашей жизни "здесь и сейчас" – не очень-то, пожалуй, и правильно. Если поэты и художники – те, кто самим Богом приставлены блюсти дела своих наций и быть первопроходцами их путей – вместо Хольгера Датчанина пишут нам парадные "патреты" и учиняют постмодэрнисткие пэрформаньсы, а вместо эпосов, саг и баллад нации – холуйские оды текущим властям предержащим вперемешку с плоскими скоморошинами, или вовсе предаются глубокомысленному ковырянью кто в чужих позавчераших идеях и образах, а кто так и в собственных физических, словесных и духовных экскрементах – чего ж ждать от хрониста? Что вижу, то и пою, а вижу, право, немного. Если literati не чувствуют нацию – за них ее не почувствует никто. Ее просто не будет.
Лист последний
Национализм на ладони
Итак, Дима, попробую подвести итог этому трактату. Описанная мною концепция национализма использует базовое понятие нации и связанные с нею дихотомии понятий: династизм-демократия, национализм-шовинизм и империя-национальное государство. Они задают своего рода начало координат и три оси, позволяющие описать очень многие явления истории и современной жизни. При строительстве дома сперва размечают углы и стены с помощью колышков и натянутых между ними веревочек, и лишь потом кладут кирпичи. Описанные в этой статье понятия являются для теории наций и национального строительства такими же колышками, между которыми, как струны, натягиваются воображаемые измерительные линии оценок национального процесса.
Разумеется, обществоведческие вопросы никогда не задают просто так. История, социология, политология – те оракулы, от которых мы пытаемся получить ответы на вопросы, что нас ждет и как нам жить дальше. Главнейший соблазн, который возникает при знакомстве с моделью национализма – это стремление тут же приложить эту координатную сетку к нашему общественному бытию и смерить ей то, что мы видим вокруг себя. Но вряд ли ответы на вопросы: что национализм объясняет в современном мире? как национализм может быть связан с текущим состоянием России и ее планами на будущее? – настолько просты, чтоб поспешность в их формулировании была оправдана и полезна. Причина этого даже не столько в том, что в теории и истории национализма еще много спорных моментов и белых пятен. Представление о национализме радикально меняет картину мира, смещая привычные реперы. Грани этого куба становятся ребрами, а ребра – гранями, ранее незначительное встает на первое место, а первостепенное играет вспомогательные роли.
Примером здесь может служить любая из опорных концепций. В хорошо знакомом нам современном споре "демократов" с "государственниками" демократия имеет с разных сторон противоположную оценку в категориях "хорошо-плохо", но в представлениях и той, и другой стороны она самоценна и самостоятельна. Национализм же превращает эту вершину куба в одну из граней при новой вершине – национальном государстве. Для националиста демократия не хороша и не плоха – она вообще не может быть оценена с этической стороны, поскольку является инструментом, а не целью (в данном случае, инструментом реализации национальной государственности). И такие резкие повороты и переоценки ценностей в национализме происходят на каждом шагу. Их не так просто описать, и подчас еще сложнее осознать.
Так что, Дима, не задавай мне вопроса – а не империя ли Россия? а не династическая ли у нас власть? а нация ли русские? – отвечать не буду. Во всяком случае, сейчас не буду. Это тоже повод для отдельного письма.
Но чтобы не оставлять "проклятые вопросы" хотя бы без намека на ответы, из нашего краткого обзора теории национализма следует, пожалуй, сделать в заключение два вывода, которые наиболее важны для тех, кто ждет от оракула науки практических советов. Во-первых, национализм и модернизация всегда идут вместе. Вне зависимости от того, прав ли Э.Геллнер (считающий индустриальное общество условием возникновения наций и национализма) или Б.Андерсон (считающий национализм условием перехода к индустриальному обществу), ясно одно: без нации нет модернизации.
И во-вторых, национальное строительство начинается не с политики, а с культуры. Если национальный дом не созижден в умах людей, всуе трудятся строящие его законодатели и правители. Его кирпичи – книги, его цемент – предания и песни, его балки – братские чувства. И если кому-то этот ответ покажется чересчур поэтичным для серьезной статьи уважаемого издания, полезно вспомнить, что для создания нации один историк ценнее тысячи политиков, один поэт – десяти тысяч генералов. Это, пожалуй, и есть самый главный секрет такого неизвестного нам до сих пор национализма.
Не хочешь ли выдумать новую нацию, Дима? Я бы мог рассказать тебе для начала одну очень интересную историю...
Карпентер щелкнул переключателем.
- Найдите мне поэта.
И он все сидел и ждал, ждал, ждал... Ждал, не понимая, почему так затянулось ожидание, не понимая, почему Брэдли Скрим покатывается от хохота над этим последним, воистину роковым исчезновением.
